?

Log in

No account? Create an account
- Почему ты не захотела увести его из семьи? Почему его сын имел право на отца, а я нет? - В голосе Кирилла звучит скрытая неприязнь. Он не в первый раз задает этот вопрос, но в тишине кабины самолета, в полумраке, скрывающем лица, на взлете, почему-то его шепот звучит особенно остро и громко, и кажется, сейчас все обернутся на этот странный, провокационный вопрос. Но нет. В салоне царит тишина и спокойствие. Никто даже не обратил внимание на тихий демарш моего сына. Десять лет прошло с момента, когда мы покинули страну, ему было всего четыре года, а я все никак не могу привыкнуть к тому, что этот молодой парень рядом со мной - мой сын. Единственный сын.
- Вы оба недополучили внимание отца, Кирилл. И я тебе об этом также говорила неоднократно. И от постоянного повторения вопроса мало что изменится. Как и то, что твой отец умер, не увидев тебя. - Закусываю губу - несмотря на прошедшие годы, боль внутри не угасла до конца.

Oct. 22nd, 2017

Не могу смотреть в его глаза.... они голубые, как небо, и я теряюсь в них, чувствую себя чужой, грязной,потерянной... я не могу ему сказать, насколько мне тепло от его взгляда, насколько меня греет его полуулыбка, его усмешка... и я не знаю, как жить дальше без его глаз, таких родных, таких чужих... Я заигралась во взрослую девочку. Мне по прежнему кажется, что все меня любят, и звонкий смех за спиной не насмешка, а просто пожелание удачи. Глупая... давно пора снять розовые очки и взглянуть на мир реально - все сложно. Не бывает простых решений, не бывает добрых людей, нет бескорыстия и искренности - все это только чужие маски, которые порой надо примерять на себя.
Уже не смешно... а смеяться надо, через силу, сквозь слезы, потому что достаточно показать себя истинную... и ничего не останется, кроме пепла, покрывающего дорогу. Я опять заигралась, забыла, что за каждую ставку давно плачу вдвое, а то и втрое, забыла, что ни один мой шаг не был верным, я слишком часто сбиваюсь... Заигралась. А теперь не могу остановить эту бесполезную игру, потому что втянута в странный круг, больше похожий на петлю висельника...
Шесть пуль. В пистолете ровно шесть пуль, хотя магазин рассчитан на все восемь. Мне больше не надо. Ничего лишнего, чтобы не было искушения, чтобы не сорвало крышу, как говорил мой наставник в Столице. Он же помог мне купить Макарова и перевезти его в город, иными путями, нежели я добиралась сама. Он, проникшийся философией ненависти и мести, понимал мое состояние, и обучал, словно погружая в это странное состояние, когда сознание перестает анализировать и становится лишь направляющей для пистолета, ставшего продолжением твоей руки, твоего тела. Этаким механическим навигатором, не отвлекая на иные эмоции, кроме ненависти и сухого анализа.
- Тебе нужно полностью погрузиться в свою ненависть. Перестать видеть в своих жертвах живых существ, видеть в их жертв, они должны стать для тебя картонными фигурами. Шахматами, расставленными на доске, которые подчиняются твоей руке, твоему, единственно правильному решению. И которые ты легко можешь не только легко снять с доски, но и сшибить одним касанием пальца. Выдыхай, нажимая на спусковой крючок, мягко, плавно, словно твоя собственная жизнь зависит от того, как быстро ты нажмешь его. Легко как поцелуй любовников невзначай, словно стремящихся скрыть свою связь. - его голос мягко обволакивает, и пистолет терял свою тяжесть, переставал быть чуждой и опасно громадиной в моих руках, не привыкших к оружию. А мой наставник, словно чувствовал, что нужно сказать, как направить меня, отвлекая от страха отнятия чужой жизни. Это была целая философия, философия равновесия жизни и смерти. Равновесия и вкуса мести, искренней, лишенной пафоса, лишенной иллюзии социального равенства, иллюзии лишенного одиночества, иллюзии заботы и тепла. Это уже была не игра - это уже была грань коллапса, самофиксации на теории уничтожения.
- Ты боишься. Боишься промахнуться, и сублимируешь всю энергию разрушения в свой страх. Не бойся. Это твоя цель. Это твоя месть, центр твоей боли. - Он спокоен, и только пальцы касаются виска, убирая с лица прядь. Он привык убивать, и как большинство людей, с которыми ради достижения своей цели мне пришлось столкнуться в Столице - совершенно равнодушен к человеческим жизням, эмоциям и проблемам. Такая жизнь быстро превращала их в циничных роботов, озадаченных лишь собственным комфортом и заработком денег. Достижением определенного уровня власти - и не скрою, после перелома произошедшего в моем сознании - это грело и тешило меня. Ощущение власти над человеком, ядовитое, острое, проникающее в кровь и пожирающее змеем не только того, кого старательно подминаешь под себя, но и тебя саму, слабую в этом наркотическом угаре, справится с которым в одиночку, в определенный момент времени уже практически нереально. И когда понимаешь, что уже невозможно остановится, уже слишком поздно, ты уже полностью пронизана этими тонкими лозами с шипами, перенасыщенные ядом, перекрутившиеся тонкими веревками-проволоками, сплетающиеся в кожу, и становящиеся частью твоего тела.
Я знаю, что я тебе не нужна. Как и, впрочем, остальным. Здесь по прежнему действуют правила, что каждый за себя, и даже при всей той лжи о взаимопомощи и поддержке, своя рубашка ближе к телу. Ты говоришь, что я нужна тебе – лжешь. Тебе нужна лишь галочка в списке не таких уж громких побед. Я знаю, что стоит мне уйти, и про меня даже не вспомнят. И все равно, каждый раз я убеждаю себя, что мне это нужно, надеваю на лицо улыбку и иду, туда где являюсь только не нужной мебелью, но туда, где я еще вообще ощущаю себя человеком, чувствую еще пока хоть какие-то, пусть и фальшивые и недолгие эмоции. И улыбаясь, украдкой глядя на тебя, потому что когда ты настоящий – ты совсем иной. Как и я. Как и мы все.
- Это твое самосознание. Твоя власть... над телом, над душой, над теми, кто вырвал тебя из привычного мира, над теми, кто убил твоего ... Солдата. - Наставнику на самом деле все равно, какие причины привели меня к нему, но все же основное правило - предельная откровенность - на грани, до самый отвратительных подводных течений, чтобы аж дыхание прерывалось при рассказе, и першило в горле от невысказанных слез. Не для того, что бы выплакаться, а для того, что бы Наставник мог сам выбрать точку давления, погружения в эту темную бурную реку, в которую превращается душа в момент самопрощения себе любых поступков. Даже влекущих за собой летальный исход. И потому, он знает все, что касается причин, приведших к нему. - Ты должна полностью отстранится от всех связей, забыть все, что было или не было между вами. Они - тени. Дыши спокойно, улыбайся, и нажимай на курок.
Выстрел глухо звучит в тишине пустого тира, и сердце гулко отдается на звук. И даже смотреть на мишень не надо, чтобы понимать, что она пробита точно в районе головы. Наставник не признает никаких предварительных выстрелов, всегда только один - контрольный, лишенный права на милосердие. Точка, поставленная раз и навсегда, без оглядки и сомнений.

Выдыхаю, глядя на пистолет в своей руке. Можно долго готовится, репетировать, играть с зеркалом, целится и представлять на месте мишеней тех, кому предназначены эти пули. Но все таки полностью подготовится практически нереально. Нереально спокойно принять мысль, что ты собираешься убить шестерых людей, легко, не задумываясь, не ища причин и оправданий, и все-таки превратиться в равнодушную машину. И мысли бродят в голове и в то время, пока я облачаюсь в черную экипировку, снимая с нее нашивки производителей, и в то время, когда пистолет занимает место в кобуре под мотокурткой, и в то время, пока пакую в сумку то, что одену дальше. Прокручиваются в моей голове не нужными воспоминаниями, мелькают кадрами кинохроники, почти сразу же сменяясь картинкой того проклятого поворота, и окровавленного белого шлема, и сжатой полустертой перчатки, и голубых глаз в проеме осыпавшихся осколков визора. И боль с новой силой скручивает, давит, вымещая из сознания любую мораль, милосердие и совесть. Не заслужили. Пальцы по новой сжимают рукоять пистолета, словно в нелепой попытке успокоиться, уравновеситься, найти свою золотую середину. На прикушенной губе выступает кровь - это бесполезно. Зверь, живущий внутри, давно вырвался из своей клетки, и уже не способен снова вернуться в неволю. Либо так, либо смерть. Третьего - не дано. И пусть - это будет запах крови, запах чужой смерти, чужой воли, однажды подавившей чужое сознание.

- Ты не выстрелишь... - Он улыбается, со странным, ничуть не испуганным выражением глядя на пистолет, слишком большой и слишком черный в моих руках. Он кажется, совсем не верит в то, что я способно не просто нажать на курок - но еще и нажать его в тот момент, когда дуло смотрит на живого человека. А уж тем более на него - ему ведь кажется, что он сумел приручить меня, что сумел добиться идеальной одержимости, не понимая еще, что маленьким проступком, маленькой слишком удачной шуткой, просто перегнул палку.
Между нами всего несколько шагов - он и крупнее и выше, и наверное, будь я несколько неувереннее в себе, я бы и правда не смогла бы достать оружие, и навести на него. Здесь же, в маленьком узком коридоре, слишком знакомом, у меня уже нет выбора, нет обратного пути от уже принятого решения. И чем дольше я смотрю на него, тем острее понимаю, что ничего уже не изменится, что человек, на которого я столько лет смотрела и с обожанием, и с обидой, и с жалостью - уже не станет другим, и я не смогу уже поступить по другому.
- Не выстрелю.. - улыбаюсь, когда он делает резкий шаг вперед. И палец устало скользит по спусковому крючку. В его серых глазах на миг застывает удивление, непонимание, неверие. Но маленькая алая точка уже нарушает гармонию его высокого обритого лба, и он с каким-то странным замедленным темпом заваливается назад, слегка отброшенный ударной силой пули, поцеловавшей его контрольным поцелуем. Странно смотреть как он обрушивается на спину, и редкие капли крови едва заметно расцвечивают плитку на полу, практически неотличимые от ее бордовых цветов. От игры света в его стекленеющих серых глазах, пристально смотрящих в потолок, на миг мутит, и кажется сейчас я пошло обвалюсь в обморок, прямо с еще теплым пистолетом в руках. Но сознание возвращается практически мгновенно. Улыбаюсь... внезапно и не к месту вспоминая, что когда-то говорила, что у наших детей будут голубые глаза, как у него, потому что голубые глаза доминантный признак - и как смешно он тогда обижался, что они у него серые... теперь уже просто стеклянные.
Странное это ощущение - междусмертие. Словно стоишь на шатающейся доске, и не можешь даже контролировать собственное сердцебиение, которое сейчас напоминает монотонность колокола в какой-нибудь церковный праздник - и гулко и пряно бьется в груди, кажется планируя ее прошибить насквозь, сломав ребра, и разорвав к чертям мышцы и кожу. Вдыхаю, и с наслаждением чувствую как воздух мелкими пузырьками разлетается по легким, наполняя их и заставляя работать всю долбаную систему моего организма, которая работает с перебоями как старая волга, доставшаяся от родителей, и кашляющая моторным маслом. Краем глаза улавливаю движение в стороне от себя, и скупо сжимаю пальцы - показалось. Квартира пуста. Только труп на полу, и его убийца - как тяжело самоидентифицировать себя, как отнявшую жизнь - совесть молчит, точно я не прервала чью-то жизнь, а просто распотрошила плюшевого мишку.
Смерть - она как наркотик, притягательная, острая, наполненная многими обещаниями, исполнение которых - такой же миф, как и вечное обладание властью и вечный двигатель. Все это лишь нервные клетки, которые переплетаются в странные сознательные градуации, и заставляя меня ощущать себя сразу и сильной, и слабой. Ухмылка наверное уже не сползает с лица, превращаясь в осознанную глухую маску, которая нарастает мясом на остальные маски, переворачивая, разбирая, рассыпая все на запчасти. Это напоминает странный, незавершенный фильм, в кадрах которого - лишь мелочность тех, кто сильнее, и тех, кто увереннее. И больше ничего нет.
Сажусь рядом с телом на корточки. От него еще идет тепло живого тела, и хочется коснуться, закрыть его яркие серые глаза, что бы они не остужали своим льдом... но нет. Такую ошибку совершить было бы слишком глупо. Слишком продуманно все, что бы маленькая женская слабость, стала причиной грандиозного провала. Ему - уже все равно. Мне же еще жить. И жить теперь куда спокойнее. Еще несколько секунд смотрю как по его виску стекает тоненькая струйка темной крови. Она похожа на слезу. И кажется что-то теплое течет по моей щеке, и затекает соленой капелькой в приоткрытые в улыбке губы. Плевать... это всего лишь слезы. В последний раз смотрю на него, и встаю - остается не так много времени, что бы уйти тихо....

Закусываю губу. Странное ощущение - находится в полутрансе между реальностью и сном. Когда уже сама не понимаешь, где именно ты оказалась в этот момент времени. Когда неосознанно сжимая рукоять смертельного оружия, словно загоняешь свое сознание в состояние, когда все что предстоит сделать, уже принято как факт, и стало странной реальностью, толком к действию.
Все течет, все меняется… То что вчера казалось важным, сегодня остается лишь глупой прихотью маленького ребенка. Спотыкаюсь, едва не теряя равновесие, но бреду дальше, хотя мышцы горят как проклятые. Остановится страшнее, чем так вот идти в бесконечность. Я не права в который раз, пытаюсь увидеть в кактусе прекрасный цветок. Все мы кактусы в какой-то степени. У каждого своя защита от окружающего мира, свой щит, и не важно, солнце ли на нем, или черная мгла… это то, что защищает нас хотя бы отчасти от боли и страданий. Горечь всегда остается той прерогативой, которая дается нам без каких либо условий. Горечь и боль. И осознание. Осознание неверности выбора, ошибочности шага, или наоборот идеальной правильности рывка вперед, к тому свету, который каждый из нас считает своей целью. У каждого он свой, но рывок всегда один – иногда первый, иногда последний, иногда бесконечный, как затяжной прыжок.
Все течет, все меняется… ещё вчера не было ничего, сегодня уже нет ничего, бесконечный замкнутый круг, как арена, по которой, идешь, бежишь, едва ли не летишь, и ползешь на последнем издыхании.
В последний раз смотрю на себя в зеркало, и подхватывая шлем и сумку, спускаюсь к Россинанту. Сердце бьется как сумасшедшее.





-----------------------------------------------------------------
-Ты не смогла уйти, амазонка. Ты знаешь, что с тобой будет?
Рывок. Что может быть хуже собственной совести? Поверь мне, может...
- Нет!
- Возвращение туда, где ты не смогла и не захотела остаться...
- Нет, это хуже смерти!
- Ты не заслужила пощады, амазонка...
И опять всё с начала:
Она смотрела на тонкую полосочку платины на своём пальце и беззвучно плакала... страшно, без слёз... так словно разорвалось что-то внутри и от человека остался лишь пустой футляр. Больно не было - морфин в крови снимал любой болевой синдром, только страх - страх остаться одной... она уже осталась одна... Из двадцати - она одна... единственная женщина. Её закрыли собой, в последний момент прошептав "ЖИВИ!", и только тоненькая полосочка на пальце напоминала ей о том, что она как предатель осталась в живых...
Девятнадцать памятников... и единственный кусочек платины на пальце... боль... страх и горечь потери... братья, любимые, друзья и стена за спиной... страшно быть глупой и одинокой...
- Я всего лишь женщина!
Никто не слышит, никто не придёт и никто не ответит... Тонкий ободок из платины, разделённый на девятнадцать узеньких кусочков, каждый - на могилу, и девушка на коленях.
- Я буду жить... только ради вас... и буду сильной...
Только жить она не будет... двадцатое надгробие в тумане и боль и страх... пистолет на столе... в стакане яд... удавка на крюке... пара лезвий в наполненной водой ванной... вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох....
Она встаёт и уходит... в который раз? И будет снова всё повторятся - замкнутый круг смерти женщины, не решившейся принять ту смерть, которая была написана в Книге Судеб... РОК? он обойдёт десятым кругом... и забудет... никогда не лопнет колесо, не протечёт бензин и не вспыхнет дом... Это твоя кара БЕССМЕРТНАЯ... и ты несёшь её ВЕЧНОСТЬ



---------------------------------------------------------
Плачь обо мне... Ты не Ярославна, чтобы бросать наивные слёзы со стен великих городов, но твои слёзы как драгоценные камни греют мою истерзанную душу... Плачь обо мне... Я не заслуживаю твоего прощения, не прошу избавления от пут, в которые загнала сама себя, не требую невысказанной и неисчерпаемой свободы...
Плачь обо мне... Однажды я солгала тем, кто меня любил, однажды я использовала их любовь и потеряла их. Твои слёзы тёмными волнами лягут у моих изрезанных ног и я смогу воспрянуть ото сна, в котором нахожусь много неизбывных столетий. Лей слёзы на мои раны, которые остались после глупых попыток суицида, ЛЕЙ слёзы на мои пальцы, которые держали меч, убивавший тех, кто меня любил и ценил.Лей СЛЁЗЫ на мою душу, которая в поисках себя потеряла всё, даже право на жизнь...
Плачьте обо мне... я сыграла свою роль в великом спектакле жизни... И выхода "на бис" уже не будет. Н и к о г д а
Забавно было быть интересной, пока ему хотелось секса. Нет, секса не было, но интерес все равно был. И также перестать быть интересной, когда секс таки был. Не со мной. Но теперь мне отвыкать от заботы, криков "люблю!" в трубку, сумасшедших поступков, и привязанности, все таки возникшей, как бы я не старалась ее контролировать. Я-то справлюсь. Интересно только - отчужденность до следующего спермотоксикоза? Или после будет новый объект? Везет же мне на фриков, теперь не только в мужиках, но еще и в просто друзьях.

Oct. 14th, 2017

Вскрикиваю, вздрагиваю и в нервном порыве пытаюсь вырваться из плена мокрых простыней, запутавших мое тело как паутина. На экране – кадры прекрасного ужина, звучит Вагнер, а воспаленное сознание стремиться отсоединить пугающий сон от серой реальности. Сон, настолько реальный, что на губах остается привкус красного вина, а ноздри расширяются, вдыхая запах страха. Боль скользит по затылку мягкой когтистой лапой, а безумное сердце стучит так, словно вот-вот вылетит из груди, перетянутой хваткой тонкого влажного льна. Льна, напоминающего жадную хватку уже мертвого любовника.
Со стоном тянусь к пульту, и останавливаю сериал, под который меня так внезапно угораздило заснуть. Его действие, насыщенное, кровавое, не лишенное смертельного эстетства, словно настройка для мозга, уставшего от этого безумного города, от этой сумасшедшей роли, которую я внезапно навесила на себя, словно не понимая, что тяжесть, с которой я живу все эти годы - и без того, слишком велика, слишком мучительна. И оттого – слишком желанна.  Как прикосновение к коже тонких кончиков ногтей, когда под едва ощутимыми касаниями сильное тело тает, выгибаясь в интимном движении. Когда легкое прикосновение вызывает острую реакцию, удивительную даже для той, которая играючи впервые коснулась именно так. Когда не нужно никаких иных игр, кроме легкой игры пальцев, мягко ласкающих и вытягивающих на свет яркие ощущения не только для того, кто откровенно наслаждается этой странной, мучительной лаской, но и для той, для кого эта странная власть внезапно становится своеобразным наркотиком. Героином, от которого переворачивается все в душе, и тело отказывается подчиняться, вторя волнообразным движениям сильных бедер, стоит руке скользнуть на спину, и резкие выдохи, так легко прятать за его ускорившимся дыханием. Как и жар, который разлетается тонкими искрами, и словно вылетающий из глаз, которые так легко спрятать за тонкой улыбкой, зная – он все равно не увидит. Стать неожиданным проклятием, и навсегда запереть в своем сознании этот слишком сладостный танец тел, закушенные губы, глаза, спрятанные за шорами век, и едва слышное… «Сука…». Танец, где лишь один танцор осознает насколько это все безудержно и сильно, насколько на грани находятся танцоры, и как тонка грань между властной игрой и сумасшедшим поступком, который превратит все в тлен. Второй же лишь стремиться разделить свое тело и разум, что бы прекратить то, что из острой ласки постепенно превращается в пытку, превращается в мучительное наслаждение, которое завершится лишь дискомфортом и болью.  Выдыхаю, и тяну на себе чертову простынь, ставшую внезапно горячей. Память. Дьявольская память. Так покорно и услужливо подкидывающая мне моменты, которые лучше запереть навсегда внутри, и не вытаскивать наружу. Не давать им проявлять себя ни единым мгновением. Не бередить и без того обугленную душу. Душу, которая разделилась на две не равные половины, и сейчас обрушивается ледяным дождем, когда взгляд наталкивается на остановленный кадр сериала. На нем – дьявольская ухмылка дьявольского кулинара, и хоть разум и осознает, что у актера зеленые глаза, сейчас на меня он смотрит ледяными голубыми. Что это? Игра фантазии, света или случайно пойманное искажение камеры? Что в этом полубезумном взгляде сводит меня с ума? Что заставаляет судорожно сжимать пальцы, и закусывать губу, приподнимаясь на постели. Какая решимость заставляет смотреть и не отводить взгляд. Сумасшествие. Амок. Безумие на грани сознания. И снова память, снова подкидывает безудержные ощущения. Душный плен машины, игра на грани, горький от сигаретного дыма поцелуй, со сладковатым привкусом жевачки, тяжелый рок, и запотевшие от жара тел стекла. Ничего лишнего, лишь снова игра. Как на инструмента на теле, которое кажется сильным, но лишь мягкое касание музыканта, заставляет звучать его иначе, острее, сильнее. И это сводит с ума, и выводит в высшее звучание не только инструмент, но и музыканта, упивающегося своей властью, своей игрой, своим желанием, которое остается скрытым за сильными звуками инструмента. И лишь улыбка, внешне холодная, отчасти жестокая, способна нелепой маской скрыть истинные ощущения. Истинное наслаждение, от которого самой безумно хочется выгибаться и стонать бессвязное и нелепое. Но это было бы слишком просто, слишком легко, слишком поддатливо, для той, которая даже страсть сумела сварить в наркотический дурман, и напоить им саму себя. Ради пары сладостных мгновений. Ради якорей, оставшихся в памяти даже столько лет спустя. Разве не волну вызывает в теле воспоминание об этом сумасшедшем танце? Разве не жар горит на кончиках пальцев, когда перед внутренним взором возникает его закушенная губа? Разве не горят уши от его протяжного выдоха, даже через столько лет звенящего в ушах? Расправь крылья, Сова. Ты сама заперла себя в этой клетке, сама превратила свою игру в ловушку. И сама в нее попала. И невозможно отпустить, невозможно не прожить заново все те сумасшедшие мгновения, ставшие частью тебя самой, твоего сознания. Ставшие наказанием за самоуверенность, за цинизм и желание прогнуть под себя, выломать того, кто просто хотел дать тебе тепло. И не ты ли сломалась так легко, когда его вырвали из твоей жизни, уничтожили, заставили тебя смотреть на его смерть? И не ты ли не можешь даже сделать шаг, чтобы стереть с лица земли того, кто отнял у тебя это тепло? 

Мужчины - как дети. Вчера было все отлично - заинька, лапочка, прелесть... сегодня - как чужой человек. Словно вчера радовался... игрушке, а сегодня - забросил в угол и забыл.

Jul. 19th, 2017

Кто я без тебя?
Лишь отражение, тень слепая.
И прервалась моя стезя,
Полшага не дойдя до рая.
Полмига, что тебя не стало.
А я молчу, и жизнь достала.
Прости, ну кто я без тебя?
Коробка, что рыдает по ночам,
Душа мертва, и в сердце тишина.
И нет уже воды глазам.
И я по прежнему...
Одна.

Profile

magrate
magrate

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com